«Свобода слова - это, прежде всего, внутренняя свобода журналиста…»

Беседу вела

Элина Бязрова

Беседа с Ингой Кочиевой, которая стала лучшим политическим обозревателем и лучшим журналистом минувшего года по данным экспертного опроса, обещала пройти на мажорной ноте, но приняла несколько неожиданное направление. Журналисты обязаны доводить до сведения читателя (или зрителя) качественную информацию, анализировать происходящие события, освещать социальные проблемы и делать попытки разрешить их, обязаны вскрывать пороки общества и обличать. Но… редко кому приходит в голову спросить у нас: а с какими профессиональными проблемами сталкиваемся мы? В конце концов, что же не дает нам жить и творить спокойно, помимо мизерного вознаграждения за труды?

- Я все думала, с чего же нам начать танцевать и, не желая особо оригинальничать, задам вопрос, который интересует меня по субъективным причинам: каково это - сидеть лицом к лицу с собратом по перу и терпеть этот «допрос с пристрастием». Смутно догадываюсь, что особого восторга человек, сидящий напротив интервьюера едва ли испытывает, если он не страдает нарциссизмом в тяжелой форме.

- Крайне непривычное ощущение. В разное время в различных ситуациях мне приходилось отвечать на какие-то вопросы. Но это мое первое официальное интервью. И если честно, немного не по себе оттого, что я вынуждена рассказывать о собственной персоне.

- Молодая, хрупкая, очень женственная женщина становится мало того, что вполне зубастой акулой пера, но и очень авторитетным политическим обозревателем. Скорее это характерно и сподручно для не столь эмоциональных мужчин с аналитическим складом ума и высокой степенью информированности. Где логика и куда же мы катимся, если «милые дамы» так легко осваивают типично мужские профессиональные ареалы?

- В сущности, с политикой и политологией я не могла не столкнуться. В Казанском университете я изучала научный коммунизм. Разумеется никакого применения своему теоретическому багажу я не нашла в постсоветский период. Но видимо куда-то все это надо было девать - и я «зарулила» в политику.

Вообще, писать мне хотелось всегда, но я всеми силами истребляла в себе графоманство, душила его, но оно оказалось на редкость живучим. О журналистике я и не думала, но, помнится, в последний год перед войной я была в Ленинграде, и мне приходилось много смотреть знаменитые «600 секунд» Александра Невзорова. Тогда эта передача была на пике популярности. Колоссальное впечатление на меня произвело то, как легко и раскованно подавал Невзоров совершенно скандальные вещи. Шокированная такой свободой говорить открыто о том, что происходит в реальности и не опасаться демонстрировать свое личное отношение, я впервые тогда решила, что хотела бы стать журналистом. Учитывая, что я получила некое странное образование, которое дает широкое поле для самой разной деятельности, это было вполне реально.

Начинала я как обыкновенный журналист, причем предпочитала очерки: это один из моих любимых жанров. Обожала фельетоны, благо Южная Осетия - это безграничное поле, сплошная невспаханная целина для фельетониста. Михаил Задорнов, боюсь, исписался бы, улыбнись ему удача попасть сюда.

- Инга, журналистикой ты занялась в годы войны. Наверное, это не было случайностью: работать в прессе в те годы, было равноценно стремлению выразить собственную гражданскую позицию.

- Первой моей публикацией стала «Тревожная осень 89 года» в газете «Вестник Южной Осетии». Прошло всего два года после ноябрьского противостояния, память о мужестве наших ребят, о деталях тех драматических событий была ещё жива, и мне удалось собрать обширный материал по следам событий. Там было все: кто где находился, что думал, о чем говорил. Я опросила, наверное, человек 50 и жаль было выбросить хотя бы строчку из этих воспоминаний. Единственное, что я сделала - это поставила инициалы вместо имен и фамилий, о чем сейчас, когда все утверждают, что они там были, я сильно жалею.

Я с 1991 года в журналистике. Что это значит, полагаю, любому истинному цхинвальцу ясно. У меня сложилось вполне определенное чувство, что про Южную Осетию мною уже все написано, у всех я успела взять интервью, создать очерки о многих людях. Особенно много было всевозможных материалов, посвященных памяти ребят, погибших во время войны, мы также делали передачи на телевидении. Я прошла через все это и под конец начало складываться не очень приятное ощущение, что во всей Южной Осетии просто не осталось сферы, в которой бы я не отметилась. Неудивительно, что на каком-то этапе интерес у меня почти пропал. Свою роль сыграли и те «издержки производства», с которыми рано или поздно сталкиваются все журналисты, я имею в виду ощутимо ограниченную свободу слова. Нам создали условия и пространственной, и социальной несвободы, замкнутости, когда существует необходимость поговорить и есть о чем поговорить, но все это замыкается в какие-то рамки. Я лично думаю, что чем давать какие-то кастрированные материалы и в сильно урезанном виде подавать свои мысли, уж лучше не подавать их вообще, хотя бы для того, чтобы не выглядеть смешно. Я пошла по пути наименьшего сопротивления, то есть взяла ту область, которая, во-первых, интересна мне самой. Во-вторых, политические процессы в Южной Осетии, особенно связанные с отношениями с Грузией, никогда никакой цензуре не подвергались. Это та область, в которой можно развернуть относительно свободную журналистскую деятельность, не опасаясь каких-либо ограничений. В общем, я нашла собственную нишу, которая пока что меня удовлетворяет. Вот поэтому, собственно говоря, я ушла из обычной журналистики в сферу анализа политических событий.

- Хотелось бы затронуть тему, болезненную для гласа совести и личных этических установок каждого журналиста. Что конкретно в твоем понимании входит в громоздкое, чересчур обобщенное и потому слегка безликое понятие «свободная пресса»?

- Это очень многогранное понятие - свобода. С одной стороны, свобода выразить свои мысли, с другой стороны, необходимость уравновесить это с теми ценностями, которых данное общество придерживается. Не просто идти вразрез - потому что журналист обязан идти вразрез, он все время должен быть, скажем так, в оппозиции, должен являть, демонстрировать другую сторону медали, а она существует всегда, насколько рафинировано бы не было правительство или некое общество. Иначе просто будет неинтересно и человек может прийти к потере своего профессионального «Я». Но нужно еще сбалансировано подавать свои мысли, свои идеи. Освободить себя от штампов, стереотипных условностей, которые общество навязывает нам, но, в то же время, не отрываться от реальных ценностей, чтобы избежать беспредела в СМИ. В идеале свобода слова - это репортерская свобода беспрепятственно выразить то, что ты видишь. Не то, чтобы, обдумав оценить что-то и подать собственную оценку событий и тем самым навязать частное мнение читателю, а дать точный слепок, фотографию происходящего, по возможности беспристрастно. В то же время в этом слепке должно ненавязчиво сквозить и твое личное «Я».

- В настоящее время владение словом давно уже перестало носить самодостаточный характер и все чаще публицистика выступает в роли кнута или пряника в зависимости от ситуации, или в роли ангажированного, продаваемо-покупаемого голоса общественности, а то и в качестве оружия в разного рода информационных войнах. В этом контексте насколько искренне звучат пространные рассуждения наших коллег об объективности и свободе самовыражения в журналистике? Не говоря уже о нашей республике, в которой независимой прессы просто не существует.

- В определенные периоды истории журналистики в Южной Осетии мы в полной мере испытали эту свободу. Я имею в виду газету «АРД», в которой мне посчастливилось работать. Именно этот короткий период для меня останется образцом свободного журналистского творчества. Не то чтобы нам разрешали. Не то, чтобы «наверху» приветствовали то, что мы позволяли себе оценивать в критическом плане все, что угодно. Просто само собой подразумевалось, что мы представляем определенную силу. Мы - власть, может быть не четвертая, так сорок четвертая точно. Тогда мы имели право на очень многое, не выпрашивая этих прав. Но чем дальше развивалась наша история, чем цивилизованнее мы становились, тем меньше оставалось возможностей открыто высказывать свое мнение. Не знаю, с чем это связано, может быть народ, устав от войны, угрозы смерти и разрухи, пытался установить какие-то ценности, найти более-менее стабильную почву под ногами, а пресса со своим критическим подходом, с сомнениями и скепсисом привносила несколько разрушительную тенденцию. Власть как бы ограждала себя от этого и держала нас на коротком поводке. А в тот «золотой» период у нас бывали очень смелые публикации, которые касались непосредственно главы республики, высшего руководства исполнительной власти. Были даже громкие материалы, критиковавшие работу спецслужб, то есть мы «покушались» на те структуры, деятельность которых сегодня просто не обсуждается.

Разумеется, к нашей работе очень внимательно присматривались соответствующие структуры. В редакции постоянно сидел кэгэбэшник, который пил с нами чай и слушал, о чем мы говорили. Но конкретно в создание материалов с целью нежелательного контроля никто не имел права вмешиваться. Это была наша собственная газета и в этом состоит отличие независимой прессы. Когда закончилась маленькая, но эпоха «АРД»-а, когда прекратил существование «Вестник», тот еще, первый, хороший «Вестник» - я думаю, тогда и закончилась, по большому счету, независимость прессы.

- В начале 90-х для нашего народа, буквально изголодавшегося без объективной, качественной прессы, довольно тяжело переносившего жизнь в замкнутом пространстве, в условиях мощнейшей информационной блокады газеты «АРД» и «Вестник» частично восполнили даже не нишу, а огромный провал в сфере СМИ.

- Ещё один немаловажный нюанс: было такое впечатление, как будто «АРД» стоял на страже того, чего мы добились за несколько лет, пройдя через войну, через все перенесенные трудности. «АРД» очень ревностно, трепетно относился к тому, чтобы мы не сделали ни шагу назад. Мы были жуткие максималисты и каждое слово, неосторожно брошенную фразу могли извратить до крайности, поэтому нас слегка побаивались. Конечно, мы перебарщивали, но ведь и время было такое - черно-белое, эпоха крайностей. И максимализм наш был востребован и простителен: мы боялись потерять с таким трудом отвоеванные позиции, боялись предательства, ведь нас в любой момент могли втянуть обратно в состав Грузии. Все зависело от каких-то ничтожных мелочей, неосторожно подписанных бумаг или встреч, где руководство могло повести себя не так, с нашей точки зрения. Самым грозным предупреждением было: если что, мы об этом расскажем народу. Мы часто аппелировали к народу и чувствовали сильную поддержку, что было немаловажно.

- Но ведь эта политизированность была востребована в те годы. Сама жизнь была насыщена парами Большой Политики, казалось невозможным представить существование самого обыкновенного цхинвальца в отрыве от тех игр, которые велись власть предержащими. Было немало любителей порассуждать о шахматных ходах московских и тбилисских гроссмейстеров от политики.

- Да, тем более, что у нас печатались замечательные авторы, это были настоящие мэтры: Ахсар Джигкаев, Вячеслав Гобозов, он тогда развернулся во всей своей публицистической красе и мощи. Многие материалы он впоследствии повторял в «Зеркале». Петя Хозиты, Юра Дзиццойты у нас часто публиковались, то есть люди, мнение которых для нас, я думаю, важно. Эта газета стала для нас очень весомым этапом в жизни, два года свободного творчества стали своего рода моментом истины, а наши жизненные позиции выверивались временем.

- После войны нашей прессе, которой и так было негусто, в общем-то, весьма основательно постарались обрезать крылья. Происходили события, о которых не рекомендовалось «верхами» писать и появились люди, деятельность коих также не подлежала обсуждению или просто огласке: гладить разрешалось только по шерсти. Свободной прессы не стало. Король умер! Но да здравствует ли новый король?! Принесут ли события последней пары лет какие-то ощутимые, реальные изменения?

- В наших условиях возрождения полноценной, «зубастой», независимой прессы вряд ли произойдет. Я много об этом размышляла, короля не будет, но не потому, что кадры не те или техника времен царя Гороха - не в этом дело. У нас много умных, талантливых людей, нужен просто импульс. Кадры всегда откуда-то берутся, если есть спрос и побольше свободы, чтобы они обнаружились. Самое главное - нужны перемены, о которых мы столько говорим, и которых так заждались. На самом деле ничего не меняется. Власти уходят и приходят, а свобода слова как была в загоне, так и остается. Мы приходим по вечерам домой, включаем телевизор и слушаем максимально допустимый для Южной Осетии уровень свободы слова из уст Президента. Это верхняя планка, до которой не дотягивается ни один журналист. Ни один работник прессы не возьмет на себя смелость высказать то, что говорит он. Хотя думаем мы примерно так же, и люди на улице или у себя дома подстраховываясь чувством относительной безопасности, высказывают те же мысли, примерно так же оценивают происходящее. Но одно дело, когда Президент, не лавируя и не угождая и нашим и вашим, высказывает свою гражданскую позицию. И другое дело, когда мы с опаской, с множеством подстраховок «что-то себе позволяем». Наверное, мы привыкли к тому, что нас загнали в очень глубокий угол и психологически нам оттуда трудно выбираться. Есть, конечно, и крайности свободы слова. В Грузии, допустим, СМИ отдали совсем юным журналистам, которые еще не созрели личностно, не состоялись, жизненная позиция которых еще не сложилась. Зачастую в их представлении журналистика - сказать как можно больше и наглей, разворошить грязное белье, не боясь никого и ничего. Но это уже нежелательные крайности, от них страдают многие политики и просто рядовые люди. Нам такая «свобода» не нужна, да и страна у нас немножко другая, другой народ. Но с другой стороны, что-то надо предпринимать…

- Президент - самая верхняя грань в структурах власти позволяет себе открыто высказывать свою позицию при почти полном безгласии народа. При этом редкостное единодушие, на всех перекрестках декларируемое и прежним, и нынешним правительством внушает определенные опасения. Неужели все настолько благополучно, что нет оснований для «оппозиционных» настроений?

- Сказывается то, что у нас не сложилось понятие оппозиционности в нормальном, правовом смысле этого слова. Почему-то принято, что оппозиционность обязательно предусматривает антиправительственную деятельность. А элементарная конструктивная критика зачастую принимается в штыки.

И вот еще что: мы не видим мир глазами тех, кто снаружи, за пределами Южной Осетии. Мы не выезжаем никуда и не имеем возможности сравнивать - это все слишком сильно отражается на наших людях. «Свежий» человек, который долгое время жил на Большой Земле, несколько под другим углом зрения будет воспринимать те вещи, к которым мы давно привыкли. Скажем, Президент побывал в длительной командировке в России, приехал, и многие вещи его явно шокируют. Ему трудно понять, как мы допускаем такое вселенское разгильдяйство, коррупцию, высокий уровень преступности, маразм - специфический, наш родной югоосетинский маразм. Кажется, мы уже не в состоянии непосредственно реагировать на явления, неважно, носят они негативный или положительный характер.

- Местные журналисты сталкиваются еще с одной существенной проблемой - это низкая степень информированности, плохой или даже никакой доступ к такому элементарному каналу связи, как Интернет. Плюс все это сочетается с низкой мобильностью, для нас, в принципе, невозможно оперативно реагировать, выезжать на место событий или получать информацию из первых рук. Согласись, это делает нашу работу по максимуму малоэффективной.

- Когда сошел ледник Колка, и мы вынуждены были давать перепечатки в «Молодежке», мне было очень стыдно. Ни телевидение, ни пишущие журналисты не смогли поехать и самостоятельно сделать репортажи, посмотреть на эту трагедию нашими глазами, ведь это наш народ, наши люди и мы немного по-другому отнеслись к происшедшему.

Необходимо ездить в Абхазию, в страну, которая прошла через войну и приобрела опыт, сопоставимый с нашим. Очень большое упущение, ошибка, что мы не интересуемся их социальным, политическим и культурным развитием, эта единственная республика, с которой у нас есть полное основание проводить параллели, сравнения.

Пребывая постоянно в Южной Осетии с ее неоднозначным положением, в особенности молодежи, затруднительно будет воспитать в себе внутреннюю свободу. Вот, кажется, мы и пришли к тому, что такое свобода слова - это когда ты изнутри свободен. Это несколько выше и глубже, чем право сказать дураку, что он дурак. Это внутренняя раскрепощенность, когда ты независим и обладаешь твердыми принципами.

Более всего этими качествами обладают молодые журналисты, я не зря нашла убежище в «Молодежке», здесь другая атмосфера, и мне очень комфортно в ней. Хотя, не скрою, приходится из последних сил «косить» под их ровесницу. В «Молодежке» нет редакторской цензуры, но есть естественная самоцензура - просто, чтобы оградить газету от всяких напастей.

- Инга, немного коснемся твоей любимой сферы - политики. Создается такое впечатление, что пресловутые наши отношения с Грузией после войны катились вне направления и целей, и уперлись, наконец, в тупик. Назад - не повернешь, впереди вроде общего грузино-осетинского пути также не видно, да он и нежелателен, по крайней мере, для осетинской стороны. Что сейчас происходит в процессе урегулирования?

- Если исходить из того, что мы тут наговорили о свободе слова, то придется, видимо, соответствовать вышесказанному. Сейчас мы находимся на таком этапе, когда судьба нашей республики решается вне Южной Осетии.

Многое зависит от того, как будут развиваться российско-грузинские отношения, в какую сторону направятся державные амбиции тех сил, интересы которых столкнулись в этом регионе, в целом на Кавказе. Как разрешится этот спорный момент никто не в силах предсказать. Это не значит, что мы должны в пассивном ожидании гадать, что же будет, когда они разберутся между собой. Положению, в котором мы на данный момент находимся - не позавидуешь, но тем не менее, Южная Осетия твердо выражает свою позицию, которая заключается в ориентации на Россию. Мы не можем позволить себе подобно Грузии метаться из стороны в сторону и в зависимости от политической конъюнктуры выбирать какие-то ориентиры. Часть нашего народа живет в России и война, развязанная Грузией, лишь послужила толчком к более осознанному выбору.

К сожалению, с самого начала Южная Осетия была обречена искать точку опоры в вялотекущей дипломатической войне между двумя сторонами. Мы были вынуждены ориентироваться на то, какие сейчас тенденции существуют в России, как она настроена в отношении Грузии и какое место в ее теперешней политике занимает Южная Осетия. Для выхода из этого тупика нужна сильная экономика, нужны, конечно, капиталовложения в нашу республику, дабы поднять ее на ноги до такой степени, чтобы она не зависела ни от кого. Конечно «ни от кого» - это слишком громко сказано; так или иначе маленькие страны всегда будут зависимы.

- Ты производишь впечатление женщины, которая состоялась вполне: семья, интересная работа, насыщенная жизнь, творческий успех…

- На самом деле, это очень больной вопрос для меня: время уходит с опережением. Конечно, все, что я пережила за последние 10-12 лет не сравнишь с предыдущим жизненным опытом. Тогда человек не задумывался, потому что никаких особых претензий к жизни не было. Все было просто, расставлено по полочкам и, в сущности, решалось без нас, но за нас. Затем все в одночасье рухнуло. Появилась совсем другая реальность, началась война, весь прошлый опыт оказался просто непригоден, и пришлось начать жить заново. Этот глобальный поворот в другом направлении дался тяжело, болезненно, но он и обогатил нас духовно. Я начала жадно наверстывать то, что упустила в период «спячки» - иначе это не назовешь. Нет худа без добра, может быть нам суждено было пройти через войну, через боль, через потери, чтобы понять, кто мы, для чего живем, к чему мы идем и можем ли добиваться своего. Не могу сказать, что я состоялась полностью: у меня было множество планов, которые я не реализовала. Многое мне не удалось - большей частью потому, что Южной Осетии не удалось очень многое из того, на что мы рассчитывали в самом начале, еще когда шла война. Не знаю, как все пойдет дальше и куда меня занесет судьба, но ничего не мешает мне надеяться на то, что если получится у Южной Осетии, то и у меня, и у всех нас все будет хорошо.

- Пожалуй, мне раньше не приходилось сталкиваться с тем, чтобы человек настолько тесно связывал, переплетал судьбу своей Родины со своей личной жизнью, собственной судьбой.

- В каком-то смысле нам повезло, что мы живем здесь. Большой Мир, который мы видим по телевизору или выезжая куда-нибудь немного напоминает пресыщенного человека, который получил уже все от жизни и ему не к чему стремиться. А нам столького предстоит добиваться, что мы имеем все основания чувствовать себя счастливыми. Я не иронизирую: иногда процесс достижения цели приносит больше удовлетворения, чем сам результат. А у Южной Осети все еще впереди.